– Ваш человек?

– Да, она у нас на связи.

– Привета маловато будет. Есть с ним какие-либо договоренности?

– Да все есть! Вообще вы молодцы. Как дерьмо лопатой разгребать, так это – мы. А за бугор ехать или ордена получать – извини, подвинься! – взорвался Сидоров.

Ему действительно было очень обидно, что в Париж для охоты на Фурнье поедет не он или кто-нибудь из его сотрудников, а хрен с горы.

– Там легко сгореть. А потом всю жизнь горевать, что поехал, – возразил Рюмин.

– И волосы на заднице рвать. Это верно. Ладно, держи все данные на Фурнье. Детали сами отработаете. И не забудьте мне коньячку из Франции привезти. Хотя от вас дождешься! Кстати, кто на вербовку поедет?

– Поручили мне, – сказал Рюмин.

Сидоров впервые воздержался от мата и посмотрел на него сочувственно:

– Про коньяк не забудь и презервативы с усами!

Париж, 1988 год, сентябрь В очках с роговой оправой, вечно помятом пиджаке и с потертым портфелем Валентин Борисович, несмотря на молодость, походил на задроченного жизнью преподавателя. Но безобидная внешность была обманчива.

Рюмин не любил людей – никаких. Ни соотечественников, ни иностранцев, никого. Иногда он сам задумывался, почему его раздражают все окружающие. Можно было бы объяснить это желанием преуспеть, добиться власти и связанных с ней материальных приятностей. В этом случае люди действительно являлись не более чем инструментом, материалом, неизбежным злом и препятствием на пути к светлому будущему. Однако эта стройная система не объясняла всего многообразия настроений и реакций Валентина Борисовича.

Он не любил прежде всего людей умных, так как они представляли наибольшую опасность для его триумфального шествия по жизни. Именно поэтому в числе его приятелей, а впоследствии, когда он преуспел, среди тех, кого он поддерживал по жизни и продвигал по служебной лестнице, преобладали серые личности, вызывавшие у Рюмина приятное ощущение превосходства.